Фёдоров Георгий Борисович (1917-1993)

Старший научный сотрудник, доктор исторических наук. Член союза писателей СССР. Специалист по славяно-русской археологии Приднестровья.

Родился 17 мая 1917 г. в г. Петрограде. Участник Великой Отечетвенной войны.

В 1940 г. закончил исторический факультет МГУ, в 1945 г. - аспирантуру ИИМК. В 1946 г. защитил кандидатскую диссертацию <Русские монеты эпохи образования русского национального государства>. В 1962 г. за монографию <Население Прутско-Днестровского междуречья в I тыс. н. э.> ему была присвоена ученая степень доктора исторических наук.

Работал в Институте археологии в 1946-1986 гг. (с 1946 г. младший научный сотрудник, с 1950 г. старший научный сотрудник, в 1979-1986 гг. - старший научный сотрудник-консультант).

Основные научные интересы: нумизматика (Русь, Великое княжество Литовское, Молдавия), археология Литвы, славянские памятники Молдавии, древняя и средневековая археология и история Молдавии и Румынии, этногенез румын.

Археологические экспедиции: 1944 - 1977 гг. (Литва, Украина, Молдавия). 1950-1973 гг. - начальник Прутско-Днестровской археолого-этнографической экспедиции.

Автор более 200 печатных работ, в том числе:

Топография кладов с литовскими слитками и монетами // КСИИМК. Вып. 29. М.; Л., 1949.

Население Прутско-Днестровского междуречья в I тыс. н. э.: МИА. № 89. 1960.

Археология Румынии. М., 1973 (в соавт. с Л. Л. Полевым).

Памятники древних славян (VI-XIII вв.): Археологическая карта Молдавии. Кишинев, 1974 (в соавт. с Г. Ф. Чеботаренко).

Источник: http://ia.infortech.ru/pers/3407/


Доктор исторических наук Георгий Борисович Федоров посвятил сwою жизнь изучению истории Подунавья и Приднепровья, участвовал в раскопках древнего Новгорода.

Он автор более 250 научных трудов. Г. Б. Федоров - не только ученый, но и писатель. Его книги Дневная поверхность*. Лесные пересуды, Возвращенное имя*, Живая вода, Игнач крест - широко известны нашему читателю. Многочисленны публикации его художественных произведений в журналах. Г. Б. Федоров - член СП СССР.

Федоров всегда строит повествование на материале, которым он владеет как ученый, пишет о пережитом и перечувствованном. Автор никогда не декларирует свое понимание порядочности, без чего, по его убеждению, не может быть большого ученого. Им движет глубокая заинтересованность в людях, любовь к ним. к делу их рук, стремление найти и показать то, что объединяет, а не разъединяет людей.

Источник: http://www.gramotey.com/books/111133717095.htm


Ткачук М.Е.

ГЕОРГИЙ БОРИСОВИЧ ФЁДОРОВ (1917 — 1992)

Фальсификатор

Его имя в официальной науке всегда было безупречным. Но еще задолго до смерти внезапно прервался поток многочисленных федоровских публикаций. Общение с ним вдруг стало не особо популярной роскошью. И только толстые литературные и научно-популярные журналы оказались прибежищем статей, рассказов, сценариев и рецензий Георгия Борисовича.

Семидесятые-восьмидесятые годы — время странных репутаций, недомолвок, туманных полунамеков и сплетен. Все они двусмысленно-точно на десятилетия подвешивали человеческую жизнь в состоянии предсказуемой неопределенности. Воронки и тройки — уже символы другой эпохи и крайне редкое, исключительное проявление ясности, отнюдь не желанное и не желаемое. Вялотекущая опала, о причинах которой всегда можно было лишь смутно догадываться, добивала людей по-своему эффективно, в соответствии с репрессивным жанром эры хельсинкского гуманизма. Никаких палачей, но и никаких героев. Популярнейший приговор — диагноз. Материалы дознания — история болезни. Спивающийся, сомневающийся в собственной правоте, униженный вечной неуверенностью в дне сегодняшнем, фрондирующий на бардовских полянках, всегда уязвимый для критики, болезненно ее переносящий (а значит, управляемый) — это типологический портрет далеко не худших персонажей недавних десятилетий. Федоров таким не был никогда, но оказался именно в такой двусмысленной обстановке.

«Археолог среди писателей» и «писатель среди археологов» — расхожее клеймо, придуманное для Федорова его ехидными недоброжелателями. Наверное, с их точки зрения, преданность скромным идеалам науки отнюдь не предполагала и не требовала наличия литературного таланта. Более того, в дополняющем амплуа писателя виделось серьезнейшее основание для недоверия к качеству уже сугубо научных творений исследователя. Ярко — значит сомнительно. Читается легко — значит, легко писалось. Ну а раз легко писалось, следовательно — легковесно, поверхностно, недобросовестно исследовалось. «Литературные приемы» оказывались в числе приемов запрещенных. Они уводили в область сугубо индивидуализирующих оценок — неисчисляемых в стуло-днях, отбытых экспедиционных сезонах, годах непрерывного стажа. Но Федоров никогда не смешивал жанры (с его талантами ему это наверняка давалось с трудом). И потому его увлеченно читали, и потому он был известен, и именно как археолог, и много шире круга посвященных в эту науку людей. И, тем не менее, клеймо прижилось. Гадливо ухмыляясь, его частенько воспроизводили, как правило, сами археологи, многие из которых никогда Федорова в глаза не видели. Он же, в свою очередь, действительно раздражал своих незримых недругов (особенно тех, кто не был в ладах ни с пером, ни с лопатой) одним лишь фактом собственной популярности. Популярность, особенно тогда, редко уживалась с обликом серьезного ученого. Было яснее ясного, что серьезный ученый просто не может быть популярным, его не могут любить пионеры и домохозяйки, академики и школьные учителя одновременно. Ведь серьезный ученый — это кто? Это прежде всего ученый, могущий стать в перспективе научным начальником. А какой же, с позволения сказать, начальник может выйти из человека, пишущего рассказы для издательства «Детская литература»?

Искренняя любовь, восхищение, брезгливое раздражение, зависть и глухая ненависть — гамма чувств, вызываемая очередным произнесением его имени. И тогда, и сейчас. «Гений Алчедара», «фальсификатор», «Учитель», «Основоположник», «шовинист» — многочисленные, но уже не прижизненные псевдонимы Федорова. За исключением, правда, «фальсификатора» и «шовиниста».

Да, это он успел услышать. Такая емкая форма признания научных заслуг московского ученого пришла в начале девяностых из далекой Молдавии. Из Молдавии, которой он отдал двадцать пять лет своей научной жизни и из которой он был уже выдворен однажды — в середине семидесятых по негласному сговору Союзного археологического начальства и КГБ. Из той самой Молдавии, в которой он нашел и свою археологическую Родину, и научное отечество всех последующих археологов Пруто-Днестровья. Новый удар, грязный навет профанов, но уже во флере перестроечно-суверенизационной демагогии. Да, из Молдавии, из утрированно-оптимистической, солнечной Молдавии, к которой Федоров был уже давным-давно равнодушен. Последнее — не совсем точно. Старался, изо всех сил старался, казаться равнодушным.

Источник: http://stratum.ant.md/05_99/articles/mark/mark00.htm


Дело Федорова

У каждой экспедиции есть своя особая песня. В рудьской экспедиции песен — хоть отбавляй, и все свои. Но именно особой песни, этакого экспедиционного гимна, вроде известной «Приморили, гады, приморили» — нет. Есть только скромный осколок, случайно выживший фрагмент, оставшийся без точного музыкального оформления:

А люди брешуть, а люди вруть!
Есть городище такое — Рудь.
Сидим в раскопе, как на губе.
На радость партии и КаГеБе.

Студенты Высшей Антропологической Школы выдают ее речитативом на три аккорда под занавес еженощного сидения у костра.

Уже давно нет «КаГеБе», а количество партий в Молдавии скоро приравняется к общему числу бывших членов КПСС, в них сейчас интригующих. Но последняя фраза не утратила своей амбициозной энергичности, приобретя новый подтекст — что-то вроде «Назло кондуктору», «Назло партиям и правительствам», назло всем, кто мешает нам заниматься своим любимым делом.

Этот фрагмент достался от последней федоровской экспедиции, работавшей в рудьском ущелье в 1974 году. Песня — один из немногих вещдоков, не попавших в поле зрения пытливых следователей госбезопасности, музыкальный артефакт трагического «Дела Федорова». К археологии это «Дело», на первый взгляд, прямого отношения не имело. Но это — не так.

Когда в 1950 году Федоров приехал в Кишинев, в городе было аж два археолога — Георгий Дмитриевич Смирнов (Молдавский филиал АН СССР) и Георгий Павлович Сергеев (Краеведческий музей). Но Федорову нужны были не просто коллеги-помощники, ему нужны были соратники. Видимо уже тогда Федоров подозревал, что его молдавская одиссея продлится не один год. Федоров отправляется в Университет и Пединститут, выступает в средних школах города, он ищет не просто квалифицированных землекопов, он ищет будущих учеников. Именно в том году в его экспедиционном лагере в Алчедаре появляются совсем еще юные Ваня Хынку, Георгий Чеботаренко, Павлик Бырня, Изя Рафалович, Лазарь Полевой, Витя Бейлекчи. Но этого Федорову мало. После недолгих уговоров перебирается из Москвы в Кишинев и Эммануил Абрамович Рикман. Уже тогда наверняка становился заметным масштабный федоровский замысел. В отличие от многих своих столичных коллег и друзей, для которых раскопки в Молдавии являлись лишь экзотическим эпизодом, связанным с сугубо профессионально-плановыми задачами, Федоров начал с организации молдавской археологической науки. Полномочий ему таких никто не давал. Ему дали лишь пресловутый грузовик да две ставки и обещали сурово наказать в случае неудачи. Так начиналось Дело Федорова.

Проходили годы, ученики взрослели, набирались опыта, становились руководителями отдельных отрядов, писали статьи и книги, защищали диссертации, сами становились учителями и наставниками. К 1974 году в Молдавии уже работал дружный, слаженный, профессиональный коллектив археологов. Дело Федорова разрасталось, становилось необратимым, в Молдавии возникала своя отдельная археологическая школа. Все нынешние археологи в теперешней Молдове являются «дальними» или «близкими» потомками федоровской экспедиции 1950 года. Многие из них это рьяно отрицают, другие признают с удовольствием. Все зависит только от того, как они относятся к Федорову, а не к фактам собственной профессиональной биографии. Чего там говорить о втором и третьем поколении археологов Молдавии, если самый первый защитившийся ученик Федорова — Иван Георгиевич Хынку представляется археологическим неофитам в качестве ученика Городцова (неясно, почему не Самоквасова, Спицына или графа Бобринского?), а Федорова печатно шельмует как авантюриста, фальсификатора и шовиниста. Ну, это так, к слову. Опереточной истории о благородном учителе и неблагодарных учениках в целом не случилось.

С позиций сегодняшнего дня, особенно сегодняшнего, кажется, что Дело Федорова — дело немыслимое. Аналогии ему — лишь среди самых ярких страниц истории археологии. Оно с головой выдает самого Георгия Борисовича, тот масштаб личности, который неизбежно должен был стать провоцирующим исключением. Исключением в очень многих смыслах.

Федоров не производил впечатления свирепого научного лидера, властного патрона, маниакально преследующего свою цель. Мягкий и деликатный человек, чуть растерянный и растрепанный, с огромными внимательными серыми глазами. При этом всегда готовый к веселому розыгрышу, интересной байке, хохме. Он мог точно и необидно поддеть, подначить. Для своих учеников он был и «скорой помощью», и не очень строгим судьей. Хотя было все — и крик, и взаимные претензии. Но всегда это было открыто, без затаенной обиды, без длинной византийской сплетни.

Одна показательная история. Когда Павлик (Павел Петрович) Бырня должен был поступать в целевую московскую аспирантуру Института Археологии, вдруг выяснилось, что это ему никак не удастся. Дело в том, что в паспорте Павла Петровича значилась самая не популярная в Молдавии национальность — «румын». Начальник второго Отдела Университета орал на отличника-выпускника: «Ах, ты — румын, собрался поступать в нашу советскую аспирантуру! Вы, румыны, двадцать лет издевались над молдавским народом, били его плетками-ногайками, а теперь мы должны все забыть?». Георгий Борисович кинулся «решать вопрос». Быстро выяснилось, что Павлу Петровичу нужно просто потерять паспорт, а в новом указать правильную национальность. И дорога на Москву открыта. Быстро изложив суть дела, Федоров не увидел ликования на смуглом лице любимого ученика. «Я подумаю», — ответил он. А на следующий день наотрез отказался менять национальность. «Мои родители никого плетками не били. Почему я должен их предавать?». И тогда Федоров протянул руку Бырне и попросил прощения. «С тех пор я понял, что с Бырней нам по пути, что он настоящий, редкий человек», — вспоминал Георгий Борисович. Бырня в аспирантуру все же поступил, защитил диссертацию, потом возглавил Отдел археологии. Сейчас Павел Петрович уже давно доктор исторических наук, автор шести монографий, декан факультета культурной антропологии Высшей Антропологической Школы. Эту историю он помнит, но не рассказывает никогда.

Добрый и благородный человек — самая точная характеристика Федорова. Но сами эти слова настолько кажутся бессмысленными и пошлыми, что очень трудно применить их по назначению. Но это именно тот — очень исключительный случай. Человек, который с трудом может отказать, человек, которому редко предлагают что-то, кроме проблем, человек, не способный пройти мимо зла, не способный просто фальшиво посочувствовать, а помогающий, заступающийся и потому рискующий.

Когда в СССР стали сажать диссидентов, наступил новый этап в жизни Федорова. Связанный самым тесным общением и дружбой со многими из них, он встал на их защиту по-своему. Когда диссидентов выпускали из тюрем, им было не найти мест, куда бы их приняли на работу. А потому они быстро вновь оказывались в лагерях — уже за тунеядство. Федоров брал их на работу, рабочими раскопа. Брали их на работу и ученики Федорова — Лазарь Львович Полевой (известный молдавский медиевист, доктор исторических наук, ныне живет в Нью-Йорке), Павел Петрович Бырня, Исак Александрович Рафалович (трагически умер от приступа астмы в 1979 году). Среди постоянных чернорабочих молдавских экспедиций по многу лет значились в списках и поэт Наум Коржавин (Мандель), и опальный историк Александр Некрич, и правозащитник Илья Габай, и многие, многие другие. Заканчивалась экспедиция. Полгода отпуска и вновь экспедиция. Появлялся шанс избежать очередного наказания.

Для Федорова его археологическое занятие никогда не было отделено от судеб живых людей, его учеников, друзей или совершенно незнакомых людей, просто ищущих у него защиты, ночлега и куска хлеба. Но беда в том, что это было нормой Федорова, но не 1974 года. Признаемся, такого вызывающего альтруизма не могла простить ни одна эпоха. Скоро выяснилось, что личность Федорова стала несовместимой со штатным расписанием Института Археологии. Рыбаков решительно прекратил двадцатипятилетний забег Пруто-Днестровской экспедиции. Публиковать научные труды запрещается, исключения делаются для работ в соавторстве. Более плотно экспедицией занялся КГБ. И в Москве, и в Кишиневе. Допросы, допросы, допросы. Друзей, знакомых, учеников. Габай вновь оказывается в тюрьме, а Федоров начинает отсчет своих инфарктов, инсультов и отеков легких.

С особым цинизмом Дело Федорова крушил И.Г. Хынку. Став в 1975 году начальником Отдела археологии АН МССР, он резко обрушился на федоровских учеников — своих недавних друзей и коллег по Алчедарской экспедиции. Их увольняли, лишали права на ведение раскопок, пытались фабриковать полууголовные дела. Первый молдавский автохтонист — Иван Георгиевич Хынку доделывал в Кишиневе то, что в Москве начал ведущий панславянский автохтонист Рыбаков.

Добить федоровцев Хынку тогда не удалось. Уже через два года ситуация изменилась не в пользу идеи континуитета. Завоевавшая было популярность среди молдавской партноменклатуры (естественно, в качестве очередного идеологического принципа), она скоро негласно была признана ошибочной. Инспирированный сверху автохтонизм в Молдавии не удревнял «вечную дружбу между народами», как, например, на Украине или в закавказских республиках. Для Молдавии степень свободы автохтонистского выбора изначально была сужена до предела. Она жестко определялась уже существовавшими автохтонистскими штампами чаушистской Румынии. А там они обслуживали не только идею автаркичного развития Великой Румынии, но и скрытые претензии на Бессарабию. Даже то, что И.Г.Хынку и его последователи скромно и безобидно выводили молдавский народ из небольшого участка оргеевского леса, больше похожего на парк, не предотвратило впоследствии печального поворота судьбы авторов первого автохтонного молдавского проекта. Партия, как всегда «тонко», откорректировала собственный промах. Хынку освободил кресло главного молдавского археолога, а его искренний и верный ученик Г.И.Постикэ надолго был лишен возможности честно писать о том, что было на душе. Только спустя годы, Георгий Исидорович Постикэ сумел опубликовать свою историческую правду об этногенезе молдавского народа. Разделив S в квадрате на произведение KL, он приходит к следующему выводу: «Основываясь на объективные результаты исследования можно констатировать, что средневековая румынская цивилизации в Пруто-Днестровском междуречье имела под собой мощную автохтонную подоснову, которое четко прослеживается в центральной части региона, в области дремучих лесов — Кодр» (Gh. Postică, Românii din codrii Moldovei în evul mediu timpuriu. Chişinău. 1994. P.235. Синтаксис и орфография цитируемого фрагмента русского резюме книги полностью соответствуют оригиналу — М.Т.).

Таким образом, всем новоявленным автохтонистам уже в 1977 году была подготовлена репутация страдальцев за веру и научную истину, стигматы борцов с тоталитаризмом и догматизмом. Коими они и воспользовались в конце 80-х. Сегодня сентиментальные мифологизаторы сказочных Кодр определяют официальную научную политику в Молдавии, под их редакцией и жестким диктатом пишутся учебники, в которых, конечно же, нет ни тиверцев, ни скифов, ни бастарнов, ни готов, ни, боже упаси, оккупантов-славян. Нет в них и имени Георгия Борисовича Федорова, и даже между строк не найти намека на его Дело.

Источник: НЕСЛАВЯНСКОЕ В СЛАВЯНСКОМ МИРЕ (№5, 1999): http://216.239.59.104/search?q=cache:h_oLHMN7ufAJ:stratum.ant.md/05_99/articles/mark/mark02.htm+%D0%A4%D0%B5%D0%B4%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2+%D0%93%D0%B5%D0%BE%D1%80%D0%B3%D0%B8%D0%B9+%D0%91%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%81%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87&hl=ru&ct=clnk&cd=11


ФЕДОРОВ ГЕОРГИЙ БОРИСОВИЧ 1917-1993 Петроград. Внук генерала казачьей управы, сын большевика. Археолог. Писатель. Жена МАРИАННА РОШАЛЬ-СТРОЕВА. Член ПЕН-клуба России. Умер в Лондоне

Источник: http://www.vgd.ru/F/fedorov.htm